«Просто бизнес»? Интервью Нарека Налбандяна оставляет ещё больше вопросов

Интервью газеты «Грапарак» с бизнесменом Нареком Налбандяном, очевидно, должно было дать ответы на целый ряд вопросов. Однако в некоторых эпизодах получилось обратное: вместо ответов появились новые вопросы.

Налбандян попытался представить стремительное расширение своего бизнеса как исключительно результат экономических расчётов — банковского финансирования, инвестиций, приобретения проблемных активов, участия в аукционах и принятия рыночных рисков. Он отверг наличие каких-либо личных, семейных или деловых связей с Николом Пашиняном и его семьёй.

Однако когда речь заходит о наиболее чувствительных темах — цене приобретения «Разданцемента», ходе аукционов, задолженности по зарплатам бывшим сотрудникам и возможных связях с властью, — прослеживается одна и та же закономерность: на конкретный вопрос следует общая формулировка, а суть проблемы переводится в плоскость документов, процедур или общей экономической логики.

Поэтому это интервью трудно воспринимать как окончательное прояснение ситуации. Скорее, оно показывает, сколько вопросов по-прежнему остаётся без ответа.

От 45 миллионов до 11,101 миллиарда драмов: математика сделки с «Разданцементом»

Наиболее показателен в этом отношении пример «Разданцемента».

Налбандяну задают простой вопрос: действительно ли завод первоначально выставлялся на продажу примерно за 45 миллионов долларов, а затем был приобретён примерно за 31 миллион долларов?

Прямого ответа на эти две цифры, однако, не звучит.

Вместо этого Налбандян ссылается на официальные документы и приводит другие цифры: около 15,228 миллиарда драмов — оценочная стоимость имущества, и 11,101 миллиарда драмов — сумма, уплаченная компанией «Проект Интер-Инвестом».

То есть вопрос задан в долларах, а ответ дан в драмах.

Но даже в таком виде цифры не снимают первоначальный вопрос. 11,101 миллиарда драмов по курсу того периода — это примерно 28–29 миллионов долларов. То есть речь всё равно идёт о той же ценовой категории, вокруг которой и возник вопрос.

Тогда почему бы просто не сказать: да, окончательная цена сделки составила столько-то, первоначальная цена была такой-то, а снижение произошло в соответствии с такой-то процедурой и по таким-то причинам?

Вместо этого общественности предлагают общее описание аукционной процедуры.

Но здесь остаётся главный вопрос: почему не было покупателей?

Сам по себе механизм снижения аукционной цены ничего не говорит о том, почему актив несколько раз не удавалось продать. Если причиной была высокая цена, это должно быть обосновано. Если у предприятия имелись долги, обязательства или иные риски, о них также следует знать. А если условия сделки были такими, что потенциальных покупателей они отпугивали, то и эти условия имеют принципиальное значение для понимания всей картины.

Особенно в этом контексте обращает на себя внимание вопрос задолженности по зарплатам бывшим сотрудникам.

Налбандян не говорит однозначно, кто несёт ответственность по этим обязательствам, указывая, что это должно быть установлено на основании договоров и других документов. Но такая задолженность — далеко не мелочь. При приобретении крупного производственного актива его финансовое и юридическое состояние должно быть изучено заранее, а дальнейшая судьба долгов — чётко определена.

Именно здесь возникает более серьёзный вопрос: насколько прозрачными на самом деле были условия аукциона и были ли они одинаковыми для всех потенциальных покупателей?

Теоретически возможно, что официальные условия аукциона были одинаковыми для всех участников и именно эти условия удерживали потенциальных покупателей от участия. Но нельзя не рассматривать и другой сценарий, который также должен быть исключён документально: помимо публичных условий, для конкретного покупателя могли существовать неформальные договорённости или обещания, которые меняли реальные риски сделки.

Подчеркнём: на данный момент наличие таких договорённостей публично не доказано. Но именно поэтому они и должны быть исключены не общими заявлениями, а публикацией полного пакета документов, связанных с аукционами, оценкой имущества, условиями продажи и самой сделкой.

Особенно показательно, что в вопросе задолженности по зарплатам юридическая проблема фактически подменяется «социальным» подходом. Вопрос был конкретным: кто должен платить? Ответ же сводится к тому, что «логично рассмотреть возможность возвращения бывших сотрудников на работу».

Но возвращение на работу не означает погашения старого долга.

Людям, которым задолжали зарплату, должны выплатить причитающиеся им деньги. Предложение вновь трудоустроиться — совершенно другой вопрос.

Более того, подобная постановка вопроса может восприниматься как своеобразный рычаг давления: требуете погашения старой задолженности — можете лишиться возможности продолжить работу.

В итоге именно эти детали — соотношение первоначальной и окончательной цены, отсутствие покупателей на предыдущих аукционах, обязательства предприятия и задолженность перед бывшими сотрудниками — оставляют наиболее серьёзные вопросы относительно реальной прозрачности сделки.

Связь с семьёй Пашиняна: категоричное отрицание, но без подробностей

Налбандян утверждает, что не имеет ни личных, ни семейных, ни деловых связей с Николом Пашиняном и членами его семьи. Он также сообщает, что премьер поручил правоохранительным органам проверить информацию, распространяемую вокруг его имени, подчёркивая, что сам заинтересован в развенчании «мифов» о его связи с Пашиняном.

Однако заинтересованность в проверке ещё не является доказательством отсутствия связи.

Налбандян требует «конкретный факт: кому я это сказал, когда я это сказал, при какой сделке». Но подобные связи почти никогда не оформляются фразами вроде «я использую имя премьера». Они могут проявляться косвенно — в скорости согласований, доступе к информации об аукционах, поведении чиновников.

Поэтому требование исключительно прямого доказательства изначально устанавливает чрезвычайно высокий порог, фактически делая подобное обвинение принципиально недоказуемым.

Кроме того, фраза «я не имею ни личных, ни семейных, ни деловых связей» является категоричным отрицанием, но не содержит ни одной конкретной детали.

Налбандян не говорит, встречался ли он когда-либо с Пашиняном, общался ли с его окружением, был ли знаком с кем-либо из членов его семьи до 2018 года. Он просто закрывает тему.

А в чём истинный смысл всей этой истории?

Однако реальный смысл всех этих скандальных историй, по всей видимости, лежит совершенно в другой плоскости.

Кампания, развернувшаяся вокруг Нарека Налбандяна, подключение к ней Анны Акопян с призывом бойкотировать сеть супермаркетов «88», а ранее — гневные заявления самого Пашиняна и возбуждение уголовных дел — в совокупности, по всей видимости, указывают на одно: шум вокруг этой истории искусственно раздувается именно властями. Масштабы скандала контролируются, и, если говорить откровенно, для Пашиняна эта история не представляет серьёзной угрозы. Он сохранил власть даже после откровенного предательством Родины. Поэтому разоблачение возможной связи с Налбандяном само по себе не представляет для него существенной опасности.

Участие самого Налбандяна в этом спектакле, скорее всего, и есть та самая «плата» за «стремительный рост и успех» его бизнес-структур.

А главная цель всей этой истории — заполнить информационное пространство громкими скандалами, чтобы в тени оставались гораздо более важные для Армении процессы.

Пока народ обсуждает цену «Разданцемента» и бойкот сети магазинов «88», в тени остаются темы, которые на самом деле определяют будущее страны.